Говорят, единственный сын Жошы-хана страстно любил охоту на куланов. Но хан не отпускал его одного, приговаривая: «Охотиться на куланов — не зайцев гонять, дело это опасное». И все же однажды царевич, утаившись от отца, один выехал в степь. Вскоре он увидел табун мирно пасущихся куланов. Глаза его вспыхнули от радости. Он выхватил из колчана серую стрелу и стал без пощады разить безвинных животных. Увлекшись охотой, он и не заметил, как иссякли стрелы. Тогда вожак табуна, почуяв его беспомощность, с яростью ударил юношу копытами в грудь и оставил лежать мертвым посреди пустынной степи.

Когда сын пропал без вести, хан сердцем почуял беду, но не нашел в себе сил услышать страшную правду и объявил: «Кто осмелится сообщить мне о смерти моего сына, тому вольют в рот расплавленный свинец». После таких слов кто решился бы принести дурную весть? Никто не смел ни заговорить, ни даже намекнуть.

Однажды к хану, сидевшему на троне, вбежал слуга:
«Светлейший государь, у ворот стоит человек. Он говорит, что знает судьбу царевича».
Хан велел:
«Пусть войдет!»

Вошел незнакомец с домброй в руках. Хан сказал ему:
«Странник, ничего не скрывая, расскажи все, что знаешь!»
Тогда кюйши взял домбру и ответил:
«О том, что мне известно, расскажут две струны и один тиек», —
и пальцы его коснулись струн.

С первых же звуков кюя послышался словно бы гул копыт мчащегося коня. Сердце хана дрогнуло: неужели его единственный сын, его свет очей, уже возвращается домой? Лицо его оживилось, в нем вспыхнула надежда. Но в тот же миг с верхней струны сорвался такой безысходный плач, такая скорбь невосполнимой утраты, что душа перевернулась. Домбра плакала, как человек, стонала, как человек. Лицо хана тут же потемнело, будто его заволокло черной тучей, плечи опустились. Надежда, к которой он уже потянулся всем сердцем, исчезла, и тяжелая тоска легла ему на грудь.

Потом кюй поведал о том, как царевич радостно вскрикнул, увидев табун куланов, как просвистела серая стрела, неся смерть, как загрохотали копыта животных, спасающихся бегством. Мысли хана метались. За что даровал ему Всевышний способность понимать язык кюя? Мелодия взмыла к вершине, достигла предела — и вдруг стремительный порыв оборвался. И показалось хану, будто из самой груди домбры вырвался последний вздох умирающего.

Лицо хана побледнело, он вскочил с места. Глаза его налились кровью, он в ярости прикусил палец. А кюйши тем временем снова вернулся к первой, скорбной теме. Кюй слабел, гас, будто рассказывал о человеке, покидающем этот мир с несбывшейся мечтой, будто в чьих-то глазах мерк последний свет.

Хан закрыл заплаканное лицо ладонями и долго сидел неподвижно. Но вскоре овладел собой и, решив не отступать от собственного слова, произнес:
«Ты донес до меня весть о том, что мой единственный сын погиб в степи. Прими же свою кару».
И добавил:
«Пусть больше не возвещает ни доброго, ни злого, пусть отныне навеки умолкнет».
После этого он велел залить в горло домбры расплавленный свинец.