Есть наследие, которое мы привыкли воспринимать как нечто неподвижное: как архив, как памятник, как застывшее свидетельство прошлого. Его охраняют, изучают, описывают, помещают в научный и музейный контекст. Но подлинная жизнь культуры начинается в тот момент, когда прошлое перестает быть только объектом хранения и вновь становится формой разговора. Не шумного, не декларативного, а глубокого и внутреннего.

Именно такой разговор лежит в основе проекта «Таңбалы: Код предков», представленного в Национальном музее искусств имени Абылхана Кастеева. Эта выставка предлагает смотреть на знаменитые петроглифы не только как на археологическое наследие исключительной ценности, но и как на особый язык образов, через который древний человек говорил о мире, природе, времени, небе и собственном месте во вселенной. Здесь камень оказывается не поверхностью, а памятью. А изображение – не знаком прошлого, а живой формой присутствия.

Совместный проект музея-заповедника «Таңбалы» и фотохудожника Владислава Кима строится на редком для сегодняшнего визуального мира принципе – не подменить первоисточник эффектом. Напротив, современная технология, художественная оптика и цифровая среда здесь нужны для того, чтобы бережно приблизить зрителя к оригиналу, не нарушив его внутренней тишины. Это не попытка «обновить» древность, а стремление заново научиться ее видеть.

О том, как рождается этот взгляд, почему свет становится частью художественного метода и в чем состоит настоящая сложность работы с таким материалом, мы поговорили с Владиславом Кимом.

– Когда для вас петроглифы перестали быть просто частью ландшафта и стали художественным высказыванием?

– В своих экспедициях по Казахстану я часто встречал петроглифы, но очень долго не воспринимал их как объект именно художественной работы. Я снимал пейзажи, традиции, жизнь людей в отдаленных регионах и старался показывать это не в формате документальной фиксации, а как образ, как визуальную историю, как картину. Но с петроглифами все складывалось иначе. Я долго не мог их по-настоящему увидеть, как искусство.

Перелом произошел в тот момент, когда я попал в музей-заповедник «Таңбалы» и познакомился с людьми, которые занимаются изучением петроглифов. Там я увидел нечто, чего раньше не замечал в других местах. Это трудно описать рационально, потому что ощущение было почти физическим, энергетическим – как будто произошел внутренний щелчок. Я снял один из петроглифов, а потом, уже дома, долго всматривался в этот кадр. И в какой-то момент изображение словно само начало проявляться, как когда-то проявлялась пленка. Тогда и возникло понимание того, каким должен быть финальный образ.

Наверное, именно с этого момента я начал воспринимать петроглиф не просто как древний знак, а как форму жизни изображения, которое по-прежнему может говорить.

– В вашем подходе очень важна тема подлинности. Как перевести язык петроглифов в современную визуальную форму и не разрушить его?

– Для меня это абсолютно принципиальный вопрос. Самое важное – не нарушить оригинальность петроглифа ни на один пиксель. Я не меняю его форму, не вмешиваюсь в рисунок, не дорабатываю его под современное восприятие. Но при этом сама поверхность камня, свет, структура, фактура позволяют выявить глубину изображения и сконцентрировать его цвет.

В фотографии это можно сравнить с проявкой и тонкой цветокоррекцией, когда ты не создаешь новое, а раскрываешь уже существующее. То есть ты не придумываешь образ, а даешь ему возможность проявиться. Позже я вернулся в Таңбалы и провел там несколько дней, вырабатывая собственную методику съемки. И очень быстро понял, что ключевым элементом здесь является солнце.

Именно свет – его угол, интенсивность, точный момент – позволяет петроглифу открыться. Солнечные лучи, падая на камень, усиливают цвет и буквально оживляют изображение. Более чем за полгода работы с этим материалом я пришел к тому, что петроглиф нельзя показывать, как статичную картинку. Его нужно воспринимать как образ, который способен говорить со зрителем.

Для меня важно, чтобы человек, встречаясь с такой работой, не просто смотрел на нее, а вступал с ней в диалог. И это действительно происходит. Были случаи, когда люди находили в этих изображениях собственные переживания, свои смыслы, личный отклик, даже ответы на внутренние вопросы. Один человек видит одно, другой – совсем другое. И в этом, мне кажется, и заключается сила петроглифа: он не исчерпывается первым взглядом, а продолжает раскрываться со временем, как живая история.

– Получается, в вашей работе свет – это не просто техническое условие, а почти соавтор?

– Да, безусловно. Съемка в Таңбалы – это вообще сложный процесс, который требует серьезной подготовки. Постоянный ветер, холод, отсутствие воды – все это напрямую влияет на работу. Но при этом главную роль играют не бытовые трудности, а природные условия: состояние неба, облаков, температура воздуха и, конечно, свет.

Иногда приходилось возвращаться на место по нескольку раз или оставаться там с ночевкой, чтобы поймать буквально несколько минут того самого света, при котором петроглиф проявляется. Потому что сами по себе эти изображения не всегда легко читаются. В разное время дня возникает слишком много лишних теней, и они мешают восприятию. Нужно дождаться момента, когда свет ложится точно, и тогда рисунок начинает открываться.

При этом у меня никогда не было заранее прописанного сценария. Для меня это не проект в жестком, производственном смысле. Я скорее следовал внутреннему ощущению – какие именно петроглифы снимать и каким образом. Иногда делал больше ста кадров одного изображения, но в итоге подходящим оказывался только один. В таких случаях очень многое зависит от интуиции.

Есть еще и финальный этап – печать. Я много экспериментировал с разными материалами и пришел к выводу, что только натуральный холст из стопроцентного хлопка дает тот эффект, который мне нужен. Именно на нем изображение начинает восприниматься иначе, как будто получает дополнительную глубину. Кроме того, к самим петроглифам часто непросто добраться: нужно подниматься, нести с собой оборудование, воду, все необходимое. Были попытки снимать с дрона, но эти кадры в итоге не вошли в работы. Лучший результат возникает только тогда, когда ты находишься рядом с камнем и работаешь напрямую. Иногда на один петроглиф уходит целый световой день.

– Сегодня почти любой разговор о выставке рано или поздно приводит к теме технологий. Как вы сами понимаете границу между современным инструментом и риском искажения?

– К цифровым технологиям, как и к искусственному интеллекту, в таком проекте нужно относиться очень осторожно. Здесь очень легко перейти грань и испортить общее впечатление. Зритель может решить, что сами работы созданы искусственным интеллектом, а для меня это было бы принципиально неверным восприятием. Петроглифы не должны искажаться, потому что вместе с искажением исчезает их подлинность и та внутренняя энергия, которую они несут.

Поэтому я использую ИИ очень ограниченно. Только как вспомогательный инструмент для оживления отдельных историй, условно говоря, для создания ощущения мира трехтысячелетней давности. Это может усилить интерес к проекту, особенно у детей и подростков, которым важно увидеть историю в более доступной, визуально понятной форме.

Но когда речь идет о взрослой аудитории, мне кажется особенно важным максимально придерживаться оригинала. Если говорить о Таңбалы в более широком, международном контексте, то цифровые решения помогают показать петроглифы в городском пространстве, не перемещая сам оригинал. Камень нельзя перевезти, а значит, технологии становятся способом донести это наследие до широкой аудитории. В этом смысле ИИ и мультимедиа действительно могут усилить проект – но только если они работают деликатно и не подменяют саму суть. Очень важно не увлечься эффектом и не потерять уважение к первоисточнику.

– Можно ли сказать, что такая выставка – это не просто показ наследия, а поиск нового способа его присутствия в культуре?

– Да, я думаю, именно так. Сегодня важно не только сохранять петроглифы как объект Всемирного наследия, но и искать новые формы их представления. Не каждый человек сможет приехать на место, и мы понимаем, что постоянный поток посетителей создает нагрузку на среду. В этом смысле выставочные и музейные форматы дают возможность, с одной стороны, сократить прямое воздействие на оригинал, а с другой – значительно расширить аудиторию.

Даже если человек впервые увидит петроглифы не в самом Таңбалы, а в выставке, в каталоге, в музейной экспозиции, это уже может стать первым шагом к интересу и уважению к этому наследию. Для меня это очень важно. Потому что культурное наследие не должно существовать только в узком профессиональном поле. Оно должно находить путь к человеку сегодняшнего дня.

– В этом контексте какое значение для проекта имеет интерес международного сообщества и ЮНЕСКО?

– Для меня эта история изначально не была государственным, коммерческим или институциональным проектом. Все началось как внутренний импульс, как личный диалог между мной и самими петроглифами. Я никогда не воспринимал эту работу как заказ. Скорее, как историю, которая сама захотела быть рассказанной. Если говорить образно, петроглифы сами позвали и сказали: покажи нас миру.

Именно поэтому для меня особенно важно, что к проекту проявляют интерес международное экспертное сообщество и представители ЮНЕСКО. Это дает возможность вывести Таңбалы в более широкий культурный контекст, сделать его узнаваемым не только среди специалистов, но и среди широкой аудитории.

Если говорить о международных стандартах, я все-таки воспринимаю этот проект прежде всего как художественное высказывание, а не как научную методику. В его основе – уважение к оригиналу и стремление не исказить его. Но внимание ЮНЕСКО здесь чрезвычайно важно уже потому, что оно придает проекту международный вес и помогает говорить о Таңбалы как о живом культурном наследии современным языком.

– А каким вы видите продолжение этой работы? Может ли современное искусство стать настоящим мостом между наследием и новой аудиторией?

– Я думаю, что да. Более того, я уже выстраиваю системную работу вокруг этой идеи. В Алматы создана галерея VXN, и ее основная задача – сформировать устойчивый международный интерес к петроглифам Таңбалы и в целом к этому пласту культурного наследия. Для меня это не разовый проект, а долгосрочная стратегия, направленная на глобальное присутствие.

Сегодня мы развиваем не только художественное направление, то есть сами фотоработы, но и создаем сопутствующие форматы: коллекционные и подарочные изделия, небольшие арт-объекты, аксессуары, вдохновленные петроглифами. Это позволяет расширить аудиторию и сделать наследие более доступным в разных формах.

В перспективе мы думаем о международном продвижении: новых выставках, открытии галерей, работе с зарубежной аудиторией. Но ключевая цель, конечно, намного шире. Я бы хотел, чтобы в Казахстане появился полноценный музей петроглифов – не просто экспозиционное пространство, а комплексный центр, который рассказывал бы о среде, в которой они возникли, о культуре, о способе жизни людей тех эпох.

В идеале это должен быть и научно-исследовательский центр, объединяющий работу не только с Таңбалы, но и с другими петроглифами Казахстана. Это большая задача, она требует времени, ресурсов, единомышленников. Но именно такие проекты, как мне кажется, и формируют будущее, когда современное искусство становится не украшением наследия, а мостом между ним и глобальным культурным пространством.