Летом 1978 года Рахия Жузбаева вернулась после учебы из Алматы в родной Туркестан. Диплом преподавателя немецкого языка был на руках, но работы в городских школах для молодого специалиста не находилось. Она еще не знала, что эта неудача приведет ее к делу, которому будет посвящена почти вся жизнь.

После нескольких недель безуспешных поисков мать предложила обратиться в городской партийный комитет. Там Рахие посоветовали пойти в мавзолей Ходжи Ахмеда Ясави – памятник как раз готовили к открытию в новом качестве, а работами руководил заместитель министра культуры Узбекали Жанибеков.

Так в августе 1978 года началась ее музейная биография. А вместе с ней – возможность увидеть изнутри один из важнейших процессов в истории культурного наследия Туркестана: превращение мавзолея Ясави в полноценный музей.

Сегодня Рахия Сулейменкызы Жузбаева – ветеран музейного дела, музеевед, человек, посвятивший этой сфере почти полвека. В разговоре с Qazaq Culture она вспоминает, каким был Узбекали Жанибеков в повседневной работе, как собиралась первая экспозиция, почему он думал о новых музейных технологиях еще в 1980-е и как возвращение Тайказана стало общим делом многих людей.

– Вы пришли в музей совершенно случайно. Каким был тот первый август 1978 года?

– Действительно, случай сыграл огромную роль. Я окончила факультет подготовки учителей немецкого языка Алматинского института иностранных языков и вернулась в Туркестан. Все лето пыталась устроиться по специальности, обошла практически все школы, но работы не нашлось.

Тогда мама предложила обратиться в городской партийный комитет. Нас принял второй секретарь и сказал, что в мавзолее Ходжи Ахмеда Ясави идут большие работы по созданию музея и там находится заместитель министра культуры Узбекали Жанибеков.

Так 10 или 11 августа я впервые увидела и сам мавзолей уже совершенно другими глазами, и Узбекали ага, который буквально жил этой работой.

До 30 сентября, когда открылся Республиканский музей архитектурного комплекса Ходжи Ахмеда Ясави, мы видели его практически каждый день. Он давал задания, объяснял, показывал. За эти несколько недель я поняла, насколько мало знаю об истории и традиционной культуре собственного народа. Иногда нам было даже неловко от своего незнания, но именно тогда мы начали по-настоящему учиться.

– Вы часто называете эти несколько недель настоящей школой. Что прежде всего запомнилось в самом Жанибекове?

– Я всегда стараюсь уточнять: было бы слишком громко говорить, что я долго работала вместе с Узбекали Жанибековым. Я была свидетелем примерно двух месяцев его напряженной работы над созданием музея. Но иногда и этого достаточно, чтобы понять человека.

Меня поражали его знания. История, этнография, традиционный быт, ремесла – он во всем разбирался очень глубоко.

Еще раньше, работая в Аркалыке, он создал музей и одну из первых экспозиций выстроил вокруг темы «От саков до современного казаха». Нужно понимать, в какое время это происходило. Такой подход требовал не только профессиональных знаний, но и определенной смелости.

При этом в повседневной жизни он был удивительно простым человеком. Никогда не оценивал людей по должности, происхождению или положению. Если видел любознательность и желание учиться – помогал.

Мы наблюдали, как он мог вместе с обычными рабочими заниматься каким-нибудь незавершенным участком работы. Никогда не слышала, чтобы он разговаривал с людьми высокомерно.

Иногда удивляло другое: человек такого уровня мог своими руками показать нам, как правильно скручивать нить, вышивать или выполнять какие-то совершенно бытовые действия. Для него традиционная культура не существовала в виде абстрактных рассуждений. Он знал ее практически – через вещи, жесты, ремесла.

– Сегодня мавзолей Ясави воспринимается как музейное пространство почти естественно. Но что представляла собой коллекция в 1978 году?

– Когда было принято решение о создании музея, непосредственно в мавзолее находилось лишь несколько произведений средневекового прикладного искусства, сохранившихся со времен Амира Тимура.

А музей невозможно создать без предметов.

Поэтому еще после решения об открытии музея Узбекали ага поручил специалистам собирать исторические материалы, предметы традиционного быта, древние книги, связанные с учением Ходжи Ахмеда Ясави.

Он занимался этим и лично. Из фондов Центрального государственного музея Казахстана в Алматы удалось вернуть несколько этнографических предметов, которые прежде находились в мавзолее.

Одновременно создавалась сама экспозиция. На первом этаже было шесть больших залов, и для каждого Узбекали ага разработал отдельную тематическую концепцию. По масштабу это действительно напоминало создание сразу нескольких самостоятельных музеев.

Мы сегодня видим готовое пространство, но тогда практически все приходилось собирать заново – коллекцию, структуру экспозиции, содержание экскурсий.

– Его работа в Туркестане не закончилась открытием музея в мавзолее?

– Нет. Он продолжал интересоваться музеем и помогать в решении разных вопросов.

В 1979 году был музеефицирован исторический Восточный банный комплекс. Это делалось не только для сохранения самого памятника – важно было показать глубину бытовой культуры. В экспозиции даже использовался старинный текст о правилах посещения бани.

В 1980 году восстановили историческую Пятничную мечеть на территории комплекса и открыли там музей археологических находок.

Но есть еще один эпизод, о котором знают далеко не все.

Уже в начале 1980-х годов Узбекали ага хотел организовать на мавзолее светозвуковую панораму – по сути, прообраз того, что сегодня мы называем видеомэппингом. Подобные представления тогда показывали на площади Регистан в Узбекистане.

Для Туркестана готовился сценарий, предпринимались попытки реализовать проект. Насколько мне известно, задумку не удалось довести до конца из-за отсутствия необходимого финансирования.

Когда сегодня на исторических зданиях создают масштабные мультимедийные представления, интересно понимать: о подобных формах работы с наследием в Туркестане думали уже более сорока лет назад.

– За прошедшие десятилетия музейная коллекция, конечно, изменилась. Какой она стала сегодня?

– Сейчас в фондах музея-заповедника находится более 26 тысяч предметов, прошедших государственный учет. Около 70 процентов из них – оригиналы.

Но для музея количество никогда не должно быть важнее сохранности.

Особенно ценные оригиналы нельзя постоянно держать в экспозиции. Свет, температура, влажность – все это влияет на материал. Поэтому одна из важных задач сегодня – создание качественных копий тех предметов, которым длительное экспонирование может повредить.

Музей должен одновременно показывать наследие людям и сохранить его для тех, кто придет после нас. Иногда между этими двумя задачами приходится искать очень тонкий баланс.

– Один из таких сложных предметов – знаменитый қабіржапқыш, покров из мавзолея. Что удалось узнать о его истории?

– Этот предмет был среди тех вещей, которые Узбекали Жанибеков вернул из Центрального государственного музея.

Сначала мы даже не представляли всей его исторической ценности. Позднее специалисты установили, что это уникальное произведение декоративно-прикладного искусства XIV–XV веков.

Меня особенно интересовало, каким образом оно вообще оказалось в фондах музея в Алматы.

В 2010-х годах я специально ездила туда работать с архивными документами. И обнаружила акт 1926 года: оказывается, қабіржапқыш был приобретен за 25 рублей. К сожалению, имя человека, который его продал, в документе не указано.

Сегодня главная проблема уже другая – состояние самого предмета. Ткань постепенно разрушается, расслаивается, становится чрезвычайно хрупкой. Поэтому необходимо решить вопрос ее дальнейшей консервации и укрепления на специальной основе.

Для меня это хороший пример того, что музейная работа никогда не заканчивается моментом, когда предмет попадает в коллекцию. Иногда настоящее исследование начинается десятилетия спустя.

– И, конечно, невозможно говорить об истории музея без Тайказана. Насколько справедливо связывать его возвращение только с именем Узбекали Жанибекова?

– Я бы не стала говорить, что возвращение Тайказана – заслуга одного человека.

Прежде всего это было желание народа. Многие люди хотели, чтобы святыня вернулась туда, где ей и положено находиться.

Были люди, которые непосредственно выполняли поручения, ездили, занимались документами и перевозкой. Их вклад тоже должен оставаться в истории.

Но то, что одним из главных инициаторов процесса был Узбекали Жанибеков, для меня несомненно.

Еще в 1987–1988 годах он поднимал этот вопрос на государственном уровне, организовывались поездки, велась переписка.

Я сама в августе 1988 года ездила в Ленинград, в Эрмитаж. Меня принял директор музея Борис Пиотровский. На моем официальном запросе он написал резолюцию о том, что не возражает против возвращения Тайказана, и поставил подпись.

Поэтому возвращение Тайказана – это история коллективного усилия. Но без людей, которые годами не позволяли этому вопросу исчезнуть из повестки, результат мог быть совсем другим.

– Вы почти полвека посвятили музейному делу. Что за это время изменилось сильнее всего?

– Изменилось очень многое – и сам Туркестан, и масштабы музея, и требования к музейной работе.

Но главное, на мой взгляд, остается прежним.

Музей существует не ради красивой витрины. Его задача – давать человеку достоверное, научно обоснованное знание о культуре и истории.

Особенно остро это чувствуешь, когда в Туркестан приезжают гости из других стран. Недостаточно просто показать древний предмет. Нужно понимать его происхождение, эпоху, назначение и уметь объяснить все это так, чтобы человек действительно понял, что перед ним.

Современный экскурсовод должен знать историю, владеть языками, постоянно учиться.

В этом смысле я часто вспоминаю 1978 год.

Тогда рядом с Узбекали Жанибековым мы тоже постоянно ощущали, что знаем недостаточно. Наверное, именно это чувство и стало для меня одним из главных уроков музейной профессии: чем глубже входишь в историю, тем яснее понимаешь, сколько еще предстоит узнать.